А.М.Салмин. Введение в демократию
сделать страницу стартовой  |  обратная связь  |  карта сайта | RSS
Дискуссии

Быть демократом сегодня для тех, кто хочет им быть, это создавать институты, без которых демократия, как форма правления, невозможна, но которые, сами по себе, не обязательно являются собственно демократическими. Мне не хотелось бы, чтобы все сказанное мной дальше воспринималось как отвлеченные рассуждения. У меня нет никаких иллюзий насчет того, что происходит у нас в политике: «демократ» — это сейчас почти любой (мало найдется тех, кто осознанно и твердо скажет: «Я последовательный и убежденный антидемократ по таким-то причинам») и, следовательно, почти никто. [... ]

У нас демократы появились в известном смысле раньше, чем демократия: я имею в виду всего лишь идею политической системы, «Демократ» у нас — это человек, не считавший установившийся после 1917 г. политический режим воплощенным совершенством. Режим, не спускавший никому, по крайней мере в принципе, не только протеста, но и помысла о его несовершенстве, делал бы любого просто мыслящего человека оппозиционером и в этом смысле — «демократом», если бы не одна любопытная особенность этого режима. Родившись из движения, сознававшего себя «демократическим», наш доморощенный «социализм» не только не отрекся от своего происхождения, но и всячески его подчеркивал. Без практического воплощения идеи «социальной справедливости», без умелой или неумелой, бывало по-разному, эксплуатации недоверия «простого человека» ко всему, что «лучше» и т. д., он бы недолго продержался в стране и не сумел бы стать столь значимым символом для многих, слишком многих, за ее пределами. Нормальный человек не мог не понимать, что «номенклатура», «партократия» — неизбежная плата за его «право» на «справедливость» в отношении ближнего, «соседа». Правда, и номенклатура должна кое-чем пожертвовать при этом: ее влияние в гражданском обществе, по определению, оставалось незаконным, ее терпели; пока оставаясь всем тем, чем она была, она демонстрировала готовность жить тише воды, ниже травы.

Наконец, эта, весьма сплоченная внутренне и доказавшая свою долговечность система испытала кризис (почему — тема иных рассуждений), жесткий контроль за всем на свете ослаб и недовольные получили возможность так или иначе выразить себя, что многие и сделали. Поднявшаяся «демократическая волна» оказалась, естественно, не вполне однородной. Сознательно упрощаю картину, но и те, кто ориентировался на социальное «равенство» в ущерб политической «свободе», и те, кто отдавал преимущество «свободе» (связанное с именем Токвиля разведением двух традиций) считали себя «демократами», видя в оппонентах: первые — «псевдо-демократов», вторые — «популистов» и т. д.; «демократами», в том практическом смысле, какой придает этому слову любое спонтанное массовое движение, уклоняющееся от всяких авторитетов (подлинных и мнимых) и желающее для себя всего сразу, но с некоторыми оттенками. «Слабые», «пассивные» инстинктивно предпочитают, скорее, «равенство», а «сильные» и «деятельные» — скорее «свободу». На какое-то время оба течения, опасаясь разрыва и заклиная себя и друг друга тем, что у «перестройки нет противников», сливаются, затем, когда страх перед возвращением «тоталитаризма» несколько отступает, а положение в стране еще более ухудшается, обнаруживают, к некоторому облегчению политического центра, противников друг в друге. Попытки навести мосты, предпринимаемые время от времени с обеих сторон, оказываются не очень успешными. Воссоздать единство удается, увы, чаще всего там, где находится общий противник: в республиках с сильными сепаратистскими тенденциями или вовлеченных в конфликт с соседями. Но там, где сепаратизм не имеет под собой серьезных оснований (прежде всего, конечно, в России) или ослабляется внутренней разнородностью сообщества (Украина), конфликт, который внешне выглядит как противоборство «коммунистов» и «демократов» (на Украине эти последние оказываются еще и «националистами»), раскалывает общество и опасно дестабилизирует его.

Можно ли преодолеть образовавшийся раскол? Не думаю: слишком глубоко в нашу историю, в мировой процесс, наконец — в природу человека уходят его начала. Раскол можно, правда, проигнорировать одним из двух способов: либо если одному из противников удастся подавить другого, монополизировать власть, либо если ныне существующий центр ухитрится внутренне разложить или опять-таки подавить оба течения, даже если внешне это будет выглядеть как подавление одного из них. В 1991 году мы ближе, чем большинству хотелось бы, подошли к одному из этих вариантов, способных воплотиться в разных, иногда неожиданных, с сегодняшней точки зрения, конкретных формах: от массовой «антикоммунистической» революции до верхушечного переворота во имя порядка, содержание которого будет уточняться на ходу (если противоборствующие течения окажутся на время «по одну сторону баррикад», а ныне существующий центр — по другую); от кратковременной «варфоломеевской ночи» до затяжной гражданской войны (если «баррикады» разделят эти течения). Это матрица теоретически возможных версий: в реальной истории «чистых» типов обычно не бывает.

Что, однако, можно сделать, если раскол все же не игнорировать? Уточню: что могли бы сделать те, кто искренне считает себя демократами, притом, что такие есть, видимо и в «партии порядка», и среди «перестройщиков»?

Для начала небольшое отступление. В свое время (если мне не изменяет память, в «послеякобинском» 1795 г. ), Кант предложил ясно различать понятия «демократия» и «республика». Если демократия, по его мнению, относилась, наряду с автократией (монархией) и аристократией к тому, что являлось формой господства, то республика — к форме правления, то есть способу распоряжения полнотой государственной власти. Альтернатива такой «республике» — деспотия. Кант именовал «республикой» то, что мы называем ныне «правовым государством» или «демократией». Но с формой правления обычно смешивают сегодня не столько форму господства, сколько его «цель» (она же в данном случае — и «цель правления»): такую программу (а не только техническую политику) государства, которая, «корректируя» в ту или иную сторону самое человеческую природу, избирательно пестовала бы или «свободу сильного» (и потому не свободу вообще), или «равенство слабого» (и оттого не равенство вовсе, а насилие над «сильным»). Как бы ни относиться к понятию «республики» в кантовском смысле, здесь важно следующее. Если мы признаем «недеспотизм» идеей, не противоречащей тому положительному образу, который отождествляется сегодня с «демократией», из этого вытекает несколько тесно связанных друг с другом выводов для сегодняшних «искренних демократов».

«Республика» — это, конечно, разделение властей и представительное правление. Но для последовательного своего разделения эти власти должны существовать как легитимные и эффективные: они не должны противоречить нашим выверенным культурой представлениям о «законном» и «нравственном» — с точки зрения как происхождения каждой из властей, так и ее отправления. Кроме того, с точки зрения эффективности, представительная система — это система обратной связи, но должна быть все же еще и система прямой связи: указ главы государства, постановление правительства, акт парламента и т. д. обязательны к выполнению. Власти следует иметь своих агентов на местах. Должны быть созданы и отлажены эффективная судебная система, прокуратура, арбитраж, полиция и т. д. «Демократические институты» в узком смысле слова, то есть институты представительные, — лишь часть государственной машины, более или менее успешно помогающая гарантировать законность и эффективность ее деятельности, а вовсе не альтернатива ей. Создать хорошо работающую гражданскую службу, чиновничество не менее важно, чем гарантировать справедливые выборы — одно просто не должно противопоставляться другому. Я не вижу, почему все те, кто считает себя сегодня демократами, должны отвергнуть программу, которую можно назвать «строительством институтов государства». Это вовсе не значит, что одному течению удастся переубедить другое или что они сойдутся где-то на полпути и т. д.: так обычно не бывает и обсуждать идеи такого рода «блоков» и «компромиссов» неинтересно.

Проблема в том, чтобы именно государственное строительство не упускалось из виду ни одной из политических сил (задача науки, прессы, но также и политического центра, наверное, в том, чтобы помочь им в этом). Тогда, может быть, удастся избежать прямого столкновения противоборствующих сил в плоскости, в которой каждая из них имеет большие или меньшие основания обвинить другую в разрушении государства. Перенос соперничества из области целеполагания в сферу эффективного (при любом целеполагании!) государственного строительства в принципе позволяет избежать необходимости подавления противника, не отказывая ему в праве оставаться именно противником, а не союзником.

Сама задача создания эффективных (с точки зрения данной политической силы) государственных институтов предполагает завоевание на свою сторону большинства, добровольно признающего эти институты или, хотя бы, не имеющего нравственно и юридически обоснованных аргументов против них. Такой подход, между прочим, ни в малой степени не ослабляет ценностной несовместимости политических сил, делает для государства в целом и для основной части граждан второстепенным вопрос о том, кто побеждает на данных выборах. Я могу быть, скажем, сторонником блока «Союз» или «Демократическая Россия», но, в конечном счете, смирюсь с победой несимпатичной мне партии, если для завоевания большинства (то есть в своих «эгоистических» целях) она возьмет в свою программу все или хотя бы что-то конструктивное из программы соперника. Для демократии, таким образом, жизненно важным является не только принцип правления большинства сам по себе, но и такая организация политики, при которой представительная система, плюрализм, правление большинства будут работать на укрепление государства, а не на его расшатывание. (... )

Быть демократом сегодня — значит отстаивать демократическую форму правления. Но кто должен создавать необходимые институты в этом обществе? Ответ прост: тот, наверное, кто возьмется за это. Любое политическое действие включает в себя целый ряд совершенно необходимых, но не достаточных еще действий. Первое, что необходимо сделать, это понять структуру ситуации. Второе, создать аналог этой структуры ситуации в структуре институтов. И вот здесь действительно возникает серьезная проблема, над которой многие ломали себе голову, т. к. нельзя даже правильно понятую структуру ситуации детально воплотить в структуре институтов. Это будет утопизм самого худшего толка. Попытка навязать обществу самую совершенную политическую систему, пусть даже демократический идеал, будет утопизмом с самыми катастрофическими последствиями. Собственно политический процесс— это процесс действия не только политиков, это процесс самодеятельности всего общества, это постоянное политическое действие в поле, создаваемом двумя полюсами: полюсом, где происходит осознание, структурирование ситуации (причем сам он постоянно меняется), и полюсом, где эти силы оформляются. Логически совершенный политический проект — хорошее начало дела.

Следующей стадией, однако, должен был стать политический диалог, но по точно сформулированным вопросам, в результате которого сформировались бы политические позиции, которые уже сами бы по себе послужили основанием некоего, может быть, негласного консенсуса. Жизнеспособные политические институты, как правило, внешне не совершенны. Это странно, на первый взгляд, но самые жизнеспособные политические формы, рождающиеся в процессе такого диалога, часто внешне выглядят достаточно уродливо. Но для того, чтобы они жили и работали, они должны развиваться в рамках правильно сформулированного диалога.

Далее, опыт стран с развитыми демократическими режимами показывает, что создание партийных систем — самостоятельная задача, она не сводится к созданию самих партий. Иными словами, формирование каждой партии — это ее внутреннее, личное дело, точно так же, как дело каждого человека — во что ему верить, как ему жить. Но партийная система — это нечто другое, она тоже должна конструироваться как нечто самостоятельное, наряду со всем этим. Это уже во многом дело политиков, государства и дело, конечно, самих партий тоже, т. к. демократическая партия должна думать о том контексте, о том пространстве, в котором она существует и действует. Многое зависит от таких вещей, которые, на первый взгляд, как будто бы не связаны с партийной системой, например, от избирательного закона, содержание которого в очень большой степени предопределяет структуру партийной системы (К примеру, мажоритарная система с голосованием в один тур подталкивает общество к двухпартийной системе, а с голосованием в два тура подразумевает двухблоковую многопартийную структуру). [... ]

Проблема здесь в том, чтобы попытаться понять, какая система оптимальна для данного общества в данное время, и соответственно «запрограммировать» ее на выборах. Любая сила, желающая стать демократической партией, может предложить систему, в рамках которой именно она добилась бы наибольших преимуществ. Это по-своему справедливо, кто бросит камень в партию за то, что она выдвигает такие условия, при которых она бы «выиграла»? Это ее право. Законодателю, в нашем случае Верховному Совету, следовало бы собрать все пригодные варианты избирательной системы и постараться на Основе компромиссной процедуры выработать такую, которая была бы наименее неприемлема для всех основных, участвующих в политическом процессе, сил. И спор уже пойдет об избирательном законе, а не о сути часто мифологизированных программ, т. е. о том, какая процедура совершеннее, а не о том, «как всем нам жить». Наконец, если не удастся договориться, то вопрос можно будет вынести на референдум, и народ решит, какая из приемлемых процедур выборов лучше. (... )

И еще об одном в завершение. У нас довольно часто говорили одно время (совсем еще недавно!) о многопартийности, сознательно или неосознанно отождествляя возникшую многопартийность с демократической системой. Увы нам... То, что мы видим — мягко говоря, не совсем партии в том смысле, в каком они должны существовать в правовом демократическом государстве. Кроме КПСС, есть целый ряд клубов, которые пока что без особых оснований называют себя партиями, целый ряд этнических и конфессиональных движений; некоторые из них тоже называют себя партиями. Кроме того, в «демократическом потоке» или где-то рядом мельтешит целый ряд разнообразных ведомств, возникших в разное время и играющих сегодня роль политических сил. В борьбе всех этих не демократических, не государственных, если хотите — не политических, но реальных сил тонут или растворяются все «партии», не исключая даже огромную организацию КПСС, подразделения которой, похоже, вышли на «свободную охоту». То, что мы переживаем сегодня, — это относящаяся по сути к гражданскому обществу партикулярная, иногда корыстная деятельность как бы политических, по замыслу, сил, действительно борющихся, помимо прочего, за власть. В стране идет политическая война, которая отличается от гражданской войны так же, скажем, как политический переворот отличается от социальной революции, т. е. это война, которая преимущественно ведется в сфере власти, ведется самыми разными организованными формированиями, возникшими при разных обстоятельствах, но действующими, так сказать, ad hoc (для данного случая), а не настоящими партиями. Для того же, чтобы создать действительно демократическую систему, и партии нужно создавать как партии, т. е. как часть системы. (... ]

Подводя итог: мы должны выработать у себя культурный, а не дикий плюрализм. То, что сейчас у нас, — это плюрализм самобытный, дикий, плюрализм без берегов, который в значительной степени действует разрушительно: такой же дикий, как его аналог в области хозяйства — черный рынок. [... ]

Не берусь судить, но все же те, кто видит себя сегодня демократами, должны — на уровне логики анализа демократической структуры — понимать, как создаются демократические институты. Они не отвечают на вопрос о смысле жизни, но разве политология и право — любое право — могут на него ответить вообще?




КОММЕНТАРИИ К ЭТОЙ СТРАНИЦЕ



Оставить комментарий
Читать комментарии [0]:
http://smsc.kz/bulksms/ смс-рассылка Астана: sms рассылка в астане Астана.